Неточные совпадения
— Бессонница. Все поясница
болит, и
нога, что повыше косточки, так вот и ломит.
Он приподнялся с усилием. Голова его
болела; он встал было на
ноги, повернулся в своей каморке и упал опять на диван.
Ему приятно было чувствовать эту легкую
боль в сильной
ноге, приятно было мышечное ощущение движений своей груди при дыхании.
Либеральная партия говорила или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без
боли в
ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело.
Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней
боли и приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный, завертывал свои зябкие и костлявые
ноги пушистым пледом.
«А ничего, так tant pis», подумал он, опять похолодев, повернулся и пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но
ноги вынесли его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне дома, и, когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны Аркадьевны
болит голова, и она просила не входить к ней.
— Лютов был, — сказала она, проснувшись и морщась. — Просил тебя прийти в больницу. Там Алина с ума сходит. Боже мой, — как у меня голова
болит! И какая все это… дрянь! — вдруг взвизгнула она, топнув
ногою. — И еще — ты! Ходишь ночью… Бог знает где, когда тут… Ты уже не студент…
На диване было неудобно, жестко,
болел бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно попробовал встать, — резкая
боль рванула плечо,
ноги подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока
боль притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и, потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.
Песня мешала уснуть, точно зубная
боль, еще не очень сильная, но грозившая разыграться до мучительной. Самгин спустил
ноги с нар, осторожно коснулся деревянного пола и зашагал по камере, ступая на пальцы, как ходят по тонкому слою льда или по непрочной, гибкой дощечке через грязь.
— У меня
болят ноги, — сказал он.
У Варавки
болели ноги, он стал ходить опираясь на палку. Кривыми
ногами шагал по песку Иван Дронов, нелюдимо посматривая на взрослых и детей, переругиваясь с горничными и кухарками. Варавка возложил на него трудную обязанность выслушивать бесконечные капризы и требования дачников. Дронов выслушивал и каждый вечер являлся к Варавке с докладом. Выслушав угрюмое перечисление жалоб и претензий, дачевладелец спрашивал, мясисто усмехаясь в бороду...
Анфимьевна простудилась и
заболела. Последний раз Самгин видел ее на
ногах поздно вечером, на другой день после того, как удавился повар.
Руку Самгина он стиснул так крепко, что Клим от
боли даже топнул
ногой. Марина увезла его к себе в магазин, — там, как всегда, кипел самовар и, как всегда, было уютно, точно в постели, перед крепким, но легким сном.
Он чувствовал себя физически измятым борьбой против толпы своих двойников, у него тупо
болела поясница и ныли мускулы
ног, как будто он в самом деле долго бежал.
В отчаянном желании Грэя он видел лишь эксцентрическую прихоть и заранее торжествовал, представляя, как месяца через два Грэй скажет ему, избегая смотреть в глаза: «Капитан Гоп, я ободрал локти, ползая по снастям; у меня
болят бока и спина, пальцы не разгибаются, голова трещит, а
ноги трясутся.
Он рассердился, или
боль еще от пинков не прошла, только он с колом гонялся за акулой, стараясь ударить ее по голове и забывая, что он был босиком и что
ноги его чуть не касались пасти.
«Смотрите, бурунов совсем нет, ветер с берега, — говорил он, — вам не придется по воде идти,
ног не замочите, и зубы не
заболят».
7-го октября был ровно год, как мы вышли из Кронштадта. Этот день прошел скромно. Я живо вспомнил, как, год назад, я в первый раз вступил на море и зажил новою жизнью, как из покойной комнаты и постели перешел в койку и на колеблющуюся под
ногами палубу, как неблагосклонно встретило нас море, засвистал ветер, заходили волны; вспомнил снег и дождь, зубную
боль — и прощанье с друзьями…
Сын его сказал, что у него желудок расстроен, другой японец — что голова
болит, третий —
ноги, а сам он на другой день сказал, что у него
болело горло: и в самом деле он кашлял.
Я на другой день вышел, хромая от
боли в
ноге, взобрался на ют посмотреть, где мы.
Особенно один старик-негр привлек мое внимание: у него
болела нога, и он лежал, растянувшись посредине двора и опершись на локоть, лицом прямо к солнцу.
Я, несмотря на
боль в
ноге, рискнул съехать на берег.
— Я не злопамятен, Солопий. Если хочешь, я освобожу тебя! — Тут он мигнул хлопцам, и те же самые, которые сторожили его, кинулись развязывать. — За то и ты делай, как нужно: свадьбу! — да и попируем так, чтобы целый год
болели ноги от гопака.
Конечно, он хотел только глянуть с крылечка, потому что ходить был не в силах,
боль в пояснице и в правой
ноге была нестерпимая.
«Если бы
ноги не
болели, я бы вам, говорит, протанцевал один танец».
— Я для чего пришла? — исступленно и торопливо начала она опять, —
ноги твои обнять, руки сжать, вот так до
боли, помнишь, как в Москве тебе сжимала, опять сказать тебе, что ты Бог мой, радость моя, сказать тебе, что безумно люблю тебя, — как бы простонала она в муке и вдруг жадно приникла устами к руке его. Слезы хлынули из ее глаз.
— Поздравляю с новорожденной! — заговорила Вера развязно, голосом маленькой девочки, которую научила нянька — что сказать мамаше утром в день ее ангела, поцеловала руку у бабушки — и сама удивилась про себя, как память подсказала ей, что надо сказать, как язык выговорил эти слова! — Пустое!
ноги промочила вчера, голова
болит! — с улыбкой старалась договорить она.
Заболеет ли кто-нибудь из людей — Татьяна Марковна вставала даже ночью, посылала ему спирту, мази, но отсылала на другой день в больницу, а больше к Меланхолихе, доктора же не звала. Между тем чуть у которой-нибудь внучки язычок зачешется или брюшко немного вспучит, Кирюшка или Влас скакали, болтая локтями и
ногами на неоседланной лошади, в город, за доктором.
Цитирую его «Путешествие в Арзрум»: «…Гасан начал с того, что разложил меня на теплом каменном полу, после чего он начал ломать мне члены, вытягивать суставы, бить меня сильно кулаком: я не чувствовал ни малейшей
боли, но удивительное облегчение (азиатские банщики приходят иногда в восторг, вспрыгивают вам на плечи, скользят
ногами по бедрам и пляшут на спине вприсядку).
Я еще тройной свисток — и мне сразу откликнулись с двух разных сторон. Послышались торопливые шаги: бежал дворник из соседнего дома, а со стороны бульвара — городовой, должно быть, из будки… Я спрятался в кусты, чтобы удостовериться, увидят ли человека у решетки. Дворник бежал вдоль тротуара и прямо наткнулся на него и засвистал. Подбежал городовой… Оба наклонились к лежавшему. Я хотел выйти к ним, но опять почувствовал
боль в
ноге: опять провалился ножик в дырку!
Та к как при ходьбе я больше упирался на пятку, то сильно натрудил и ее. Другая
нога устала и тоже
болела в колене. Убедившись, что дальше я идти не могу, Дерсу поставил палатку, натаскал дров и сообщил мне, что пойдет к китайцам за лошадью. Это был единственный способ выбраться из тайги. Дерсу ушел, и я остался один.
Крик радости вырвался из моей груди. Это была тропа! Несмотря на усталость и
боль в
ноге, я пошел вперед.
Через час я почувствовал облегчение:
боль в
ноге еще была, но уже не такая, как раньше.
Боль в
ноге утихла, и опухоль начала спадать.
Вдруг в одном месте я поскользнулся и упал, больно ушибив колено о камень. Я со стоном опустился на землю и стал потирать больную
ногу. Через минуту прибежал Леший и сел рядом со мной. В темноте я его не видел — только ощущал его теплое дыхание. Когда
боль в
ноге утихла, я поднялся и пошел в ту сторону, где было не так темно. Не успел я сделать и 10 шагов, как опять поскользнулся, потом еще раз и еще.
Чем дальше, тем тропа становилась все хуже и хуже. Долина сузилась совсем и стала походить на ущелье. Приходилось карабкаться на утесы и хвататься руками за корни деревьев. От жесткой почвы под
ногами стали
болеть подошвы ступней.
В этот день мне нездоровилось немного, и потому я не стал дожидаться ужина и лег спать. Во сне мне грезилось, будто бы я попал в капкан, и от этого сильно
болели ноги. Когда я проснулся, было уже темно.
Во время пути я наступил на колючее дерево. Острый шип проколол обувь и вонзился в
ногу. Я быстро разулся и вытащил занозу, но, должно быть, не всю. Вероятно, кончик ее остался в ране, потому что на другой день
ногу стало ломить. Я попросил Дерсу еще раз осмотреть рану, но она уже успела запухнуть по краям. Этот день я шел, зато ночью
нога сильно
болела. До самого рассвета я не мог сомкнуть глаз. Наутро стало ясно, что на
ноге у меня образовался большой нарыв.
Взрыв бешенства парализовал
боль в
ноге, и старик с помутившимися глазами рвал остатки седых волос на своей голове.
Он рассказывал мне про свое путешествие вдоль реки Пороная к заливу Терпения и обратно: в первый день идти мучительно, выбиваешься из сил, на другой день
болит всё тело, но идти все-таки уж легче, а в третий и затем следующие дни чувствуешь себя как на крыльях, точно ты не идешь, а несет тебя какая-то невидимая сила, хотя
ноги по-прежнему путаются в жестком багульнике и вязнут в трясине.
— Всего меня, братцы, нынче ночью изломало, — жаловался он, — голова как котел, бока
болят,
ноги ноют…
У него
болела голова, а руки и
ноги казались какими-то чужими, ненужными, к тому же на улице с утра шел мелкий и точно грязный дождь.
Он убил ее, и когда посмотрел на ужасное дело своих рук, то вдруг почувствовал омерзительный, гнусный, подлый страх. Полуобнаженное тело Верки еще трепетало на постели.
Ноги у Дилекторского подогнулись от ужаса, но рассудок притворщика, труса и мерзавца бодрствовал: у него хватило все-таки настолько мужества, чтобы оттянуть у себя на боку кожу над ребрами и прострелить ее. И когда он падал, неистово закричав от
боли, от испуга и от грома выстрела, то по телу Верки пробежала последняя судорога.
А до этого дня, просыпаясь по утрам в своем логовище на Темниковской, — тоже по условному звуку фабричного гудка, — он в первые минуты испытывал такие страшные
боли в шее, спине, в руках и
ногах, что ему казалось, будто только чудо сможет заставить его встать и сделать несколько шагов.
После того у писаря три дня и три ночи голова
болела, а на правую
ногу три недели прихрамывал… Паранька в люди не казалась: под глазами синяки, а что на спине, то рубашкой крыто — не видать… Не сказал Трифон Фекле Абрамовне, отчего у дочери синяки на лице появились, не поведала и Паранька матери, отчего у ней спинушку всю разломило… Ничего-то не знала, не ведала добродушная Фекла Абрамовна.
— Ей-Богу… право, через великую силу брожу, Флена Васильевна, — отговаривался Алексей. — В другой раз со всяким моим удовольствием… А теперь увольте, Господа ради. Голова
болит,
ног под собой не чую, никак веснянка [Веснянка — весенняя лихорадка. Осенью зовут эту болезнь «подосенницей».] накатывает. Совсем расхилел — мне бы отдохнуть теперь.
Я и
заболел ревматизмом под Мецом, где должен был идти пешком в грязи по щиколку, но все-таки оставался на
ногах.
Но у него несколько дней
болела ушибленная
нога, а потом не хватило решимости…
Посему и ты, Софья, не смущай свою душу слишком, ибо весь твой грех — мой, а в тебе, так мыслю, и разуменье-то вряд ли тогда было, а пожалуй, и в вас тоже, сударь, вкупе с нею, — улыбнулся он с задрожавшими от какой-то
боли губами, — и хоть мог бы я тогда поучить тебя, супруга моя, даже жезлом, да и должен был, но жалко стало, как предо мной упала в слезах и ничего не потаила…
ноги мои целовала.
Это подобно, как у великих художников в их поэмах бывают иногда такие больные сцены, которые всю жизнь потом с
болью припоминаются, — например, последний монолог Отелло у Шекспира, Евгений у
ног Татьяны, или встреча беглого каторжника с ребенком, с девочкой, в холодную ночь, у колодца, в «Miserables» [«Отверженных» (франц.).]